Бытие и безумие [и драконы] - Алиен Уриэль

самого себя, в отличие от «нормального» [см. «Безумие и норма»] человека, как не может быть и ничьей собственностью – ни частной, ни коммунальной, ни государственной.

При этом нередко тело или отдельные части сознания могут, по ощущениям безумца, «быть захвачены» – находиться не в полной собственности, но в пользовании Других [см. «Безумие и Другие»], и тогда, например, тело превращается в своеобразную «безумную машину», которой управляют извне.

Таким образом, «безумная собственность» может расщепляться – по ее различным функционалам и по принадлежности к внешним субъектам и даже объектам.

Впрочем, как и в Римском праве, вопрос собственности – один из самых сложных и запутанных, и мы не в состоянии рассуждать об этом дальше, если хотим продолжить написание этой книги.

I.III.14. Безумие и прошлое [Безумие и время – 3]

У безумия и прошлого своя, весьма драматическая история отношений.

Прошлое ветвится даже более сложно, чем будущее. В каждое мгновение происходит выбор нового прошлого, который, в свою очередь, редактирует содержание всех видов памяти [см. «Безумие и память»].

Прошлое еще более неопределенно и переменчиво, чем будущее. Если будущее – в силу причинно-следственных связей – все-таки хоть как-то предсказуемо, хотя бы в рамках вероятностей [см. «Безумие и вероятность»], то прошлое гораздо меньше зависит от настоящего и может изменяться самым причудливым образом.

Попытки «подчинить себе прошлое» проваливаются раз за разом, а количество «реально бывших» и «потенциальных» прошлых растет в геометрической прогрессии. От этого можно сойти с ума. Впрочем, есть школы, которые учат «управлению прошлым», и некоторые из них меняют прошлое своих учеников так, что сами исчезают в потоке времени.

I.III.15. Безумие и паника

Те, кто никогда не переживал панических атак, вряд ли поймут, о чем я пишу. Возможно, им вообще не стоит читать эту главу.

Я относительно спокойно иду по улице, или сижу за компьютером, или ем в кафе – и вдруг начинается… Возникает чувство неотвратимой обреченности, ощущение страшной угрозы, затрудняется дыхание, к горлу подступает тошнота, на лбу – холодный пот; я больше не могу контролировать себя, а все вокруг теряет признаки реальности. Все вызывает страх и панический ужас; руки сводит судорогой; нет ничего, на что можно было бы опереться и преодолеть этот приступ.

Потом – так же внезапно – все прекращается.

Впрочем, за последние годы благодаря психологам я научился значительно снижать интенсивность панических атак – есть много хороших приемов, в том числе – телесных.

В момент возникновения паники появляется ощущение не столько собственного безумия, сколько опасного и пугающего безумия мира. Это странное состояние потом очень трудно в точности вспомнить, тем более – описать словами для других.

I.III.16. Безумие и вечность – 2

Для нас важно то, что предлагают нам Посланники Вечности: пространство, время и энергия.

Они не обманывают нас, но и неспособны сказать нам правду, точнее, они говорят ту правду, что мы не состоянии ни понять, ни принять. Только если они начинают говорить на языке безумия [см. «Безумие и язык»], наше собственное безумие может войти в резонанс с их речью и сделать ее чуть более доступной, хоть и по-прежнему не очень понятной.

Безумие всегда искривляет пространство, деформирует время и видоизменяет энергию. Но мы не можем описать этих изменений, поскольку нам недоступна позиция «нейтрального наблюдателя», – мы всегда вовлечены в вечность и не можем покинуть ее.

Вечность – это всегда про рождение, любовь и смерть, – причем в одном бокале. Она создает напряжение, непосильное и для разума, и для безумия. Она питается нами, мы – единственная ее постоянная пища. Она всегда является только нам, и больше никому, в каждом отдельном эпизоде. И она не слышит нас, даже если мы обращаемся к ней по имени [см. «Безумие и имена»].

I.III.17. Безумие и музыка – 2

Тот же композитор говорил мне.

Музыка требует измененного состояния сознания. Требует настойчиво и властно.

Мне рассказывали, что для композитора такое состояние критически важно, без него мало что происходит. Должен произойти прорыв в область «бессознательного» (возможно – над-сознательного), а «сознание» должно быть вытеснено на второй план. Это состояние стихийно и во многом «лишено разума».

Чайковский не спал и почти не ел, пока – примерно за две недели – не дописал «Пиковую даму».

Для Берлиоза почти вся его музыка вытекала из одного мотива – безумной любовной страсти.

Композиторы, да и другие люди искусства, нередко так вживаются в роль своих персонажей, что не только видят их перед глазами, но и становятся ими, и это тоже – своеобразный род безумия.

Скрябин воображал себя мессией. И это так влияло на его творчество, что его главное произведение – «Мистерия» – так и осталось практически ненаписанным.

Если поэта к священной жертве требует Аполлон [см. «Безумие и Аполлон»], то музыканта чаще к подобной жертве требует Дионис [см. «Безумие и Дионис»]. И это – скорее про дух музыки, чем про ее трепетное тело.

I.III.18. Безумие и смерть – 2

«Смерть – это таинственное лекарство против тщеславия», – писал Анри Бергсон.

А Сол Беллоу отвечал ему: «Смерть – это зачерненная сторона зеркала, без которой мы бы ничего не увидели». Тем более что именно через зеркала в наш мир является Принцесса Смерть.

Для «нормального» человека [см. «Безумие и норма»] характерно двойственное отношение к смерти: с одной стороны, эта тема табуирована, и о ней можно говорить только особым образом и при особых обстоятельствах; а с другой – мы постоянно совершаем попытки проникнуть в ее тайны.

Известные древние «Книги мертвых» были написаны для посвященных самого низшего уровня. Для более высоких уровней существовали устные тексты, называемые «О друзьях смерти».

У смерти много имен [см. «Безумие и имена»], и не только потому, что смерть страдает диссоциативным расстройством, – она каждый раз и каждому живому существу является в новом обличье. Об этом хорошо написал известный исследователь и автор серьезных научных трактатов Терри Пратчет, в том числе про Смерть мышей, на которых он ставил эксперименты с их согласия.

Смерть – это вовсе не Танатос, у которого одно имя [см. «Безумие и Танатос»]. И ее дружба с безумием имеет совершенно особый характер.

Герои [см. «Безумие и герои»] иногда отправляются в Эдем за плодами Второго Древа (Древа Жизни), но ни один из них не вернулся назад.

I.III.19. Безумие и кино – 1

Кинорежиссерка написала мне.

В кино нет «одной реальности», оно благосклонно к тем, кто соблюдает его правила, но еще больше любит тех, кто способен их нарушать. Поэтому это искусство очень тесно связано с безумием и безумцами.

На съемках фильма «Андрей Рублев» Тарковский ради одной сцены поджег корову – причем сделал это собственноручно, так как остальные члены команды отказались совершить такое. Сегодня это было бы невозможно – общество не простило бы Тарковскому такого жестокого безумия.

Стивен Спилберг на съемках фильма «В поисках утраченного ковчега» использовал живых змей. Источники называют цифру 6000, сам же режиссер утверждал, что их там было не менее 9000, причем все они были ядовиты. Дальнейшая судьба этих змей нам неизвестна.

Фрэнсис Форд Коппола сжег живой лес